"Письмо": Из цикла "Лучанские каникулы"

 

Николай Ремнев

Из цикла «Лучанские каникулы»

ПИСЬМО

С моря дул резкий ветер. Он сидел у окна своего номера гостиницы. Окно выходило на улицу, спускающуюся к морю. Дорога этой улицы была вымощена булыжниками. От обильных дождей грунт под мостовой просел и камни беспорядочно лежали на ней, мешая движению.

Антону Павловичу хотелось видеть море. Но на пути к нему стояло несколько многоэтажных зданий. Они полностью закрывали горизонт. Море лишь угадывалось за этими зданиями. Писатель привлек  свою фантазию, чтобы представить бурные волны, мощно скатывающиеся на  берег.

Он тщательно закрыл форточку, чтобы избавиться от холодного пронизывающегося ветра. Но холод все равно проникал в номер. От ветра, точно живые, двигались туда-сюда  легкие  шторы. Антона Павловича знобило.

Писатель почувствовал себя крайне неуютно. Он достал толстый плед. Укрылся им. Только тогда начал согреваться.

Ему захотелось каким-то чудом переместиться хоть на мгновение в Украину, в  имение Линтваревых на Луке, где он всегда чувствовал себя комфортно, где никогда не бывало пронизывающих ветров. Он попадал в зелень садов и голубое царство водоемов, которые, кажется, поглощают тебя, создают такой необходимый душе и телу уют.

В последний раз они заехали туда с другом Игнатием Николаевичем Потапенко. Думали провести неделю в путешествии по Волге, а попали на Луку. Неделя пролетела, как один день. Он не успел надышаться свежим воздухом, настоянным на кленовых и дубовых листьях, насмотреться на воды Псла, которые  несло вечное течение, налюбоваться ковром из разноцветных листьев.

Каждый день дворники добросовестно сгребали их граблями,  сносили  в кучи и поджигали. Костры долго горели. Дым стелился над рекой, многочисленными постройками  усадьбы, садом и парком.

Утром, когда они с Потапенко опять привычно шли в сторону беседки, под их ногами опять шуршал ковер из разноцветных листьев.

Потапенко спрашивал его, улыбаясь, показывая на неутомимых дворников, которые сгребали листья:

– Они думают сжечь осень?!

– Ничего у них не выйдет,  – уверенно  отвечал он.

Местные жители, зная, что многие сюжеты для своих произведений Игнатий Николаевич черпал из жизни духовенства, обещали его познакомить с одним из сумских дьяконов. Но «персонаж» почему-то не явился.

Раздосадованный Потапенко  написал карандашом прямо на столе в беседке:

Было это на Луке,

Что от Сум невдалеке.

Чехов там блистал в «трике»,

А Потапенко – в пике.

Жили в этом дивном месте

Всю неделю вместе.

Ждали дьякона… Напрасно!

Муж решил: «Сие опасно»…

Антон Павлович  живо представил имение на Луке и звонкий голос младшей Линтваревой, который разлетался на всю округу задорным хохотом. Наталья Михайловна была копией своей матушки – полной плотной женщины с широким лицом и острым носом. Но когда даме нет  и двадцати, глаза светятся ожиданием чего-то необычного, высокий лоб подчеркивает строгость тщательно продуманной прически  из темно-русых волос, тебе хочется смотреть в самодовольное лицо и слушать  веселые речи.

Он вспомнил слова Натальи Михайловны, которая часто заходила к ним с Потапенко в беседку:

– Вы почти украинец. Вы почти наш земляк. Ваша бабушка была родом из нашей Харьковской губернии. Вы Тараса Григорьевича в оригинале читаете. Но чтобы по- настоящему нас понять, вы должны жить здесь постоянно.

Она только с ним почему-то разговаривала тихим голосом, потупив глаза и краснея.

Таким же  тихим  голосом  он отвечал:

– Я поднял на ноги знакомых Москвы и Петербурга. Но, увы, не получилось.

Потапенко, глядя на вишневый сад, с которого уже давно облетели листья, спросил Антона Павловича:

– Из вашей пьесы я понял, что его давно вырубили.

Наталья Михайловна посмотрела в его сторону и сказала:

– Что вы, это наша гордость.

Антон Павлович добавил:

– Так требовала композиция пьесы.

Друг-литератор кивнул головой в знак того, что уже все понял, а сам вспомнил премьеру пьесы «Вишневый сад». Ее освистали зрители, автору пришлось убежать из театра, несколько дней приходить в себя после провала.

Антон Павлович любил повторять: если ружье висит на стене, оно должно обязательно выстрелить. Но в его пьесе ничего не стреляло: не получилось никакого конфликта с продажей имения. Этот конфликт должен был стать стержнем пьесы. Дочь хозяйки Варя  так и не вышла замуж за  Лопахина и даже не выяснила с ним отношения. И здесь интриги явно не получилось…

Но почему тогда на представлениях пьесы театры переполнены? Премьера осталась в памяти, как дурной сон. Наверное, потому, что автор сумел уловить движение истории. Показать уходящий в прошлое дворянский уклад жизни, который на протяжении ряда веков определял развитие огромной империи…

Наталья Михайловна, воспользовавшись тем, что литераторы заговорили о пьесе, молча поднялась со скамейки, чтобы быстро вернуться в беседку. А вскоре стройная и строгая Уляша поставила  на стол  графин с тягучей темно-бордовой жидкостью и вазу с отборными антоновскими яблоками. Наталья Михайловна тихим голосом  сказала:

– Попробуйте нашей вишневой наливочки.

Антону Павловичу непременно захотелось написать Наталье Михайловне письмо. Напомнить ей о тех веселых минутах, которые они провели вместе. Он взял ручку, чистый лист бумаги. Решил начало сделать в традиционном стиле, что он жив, здоров и скучает под завывание холодного ветра.

Он начал писать ровным почерком. Но в одном из номеров не была закрыта форточка. Она сильно стучала. Каждый этот стук отдавался в его  легких. Лишний раз напоминал о неизлечимой болезни. А ему так хотелось после дежурных слов написать что-то бодрящее, которое осталось навсегда с ними: с ним и Натальей Михайловной.

Как он ни растекался мыслями в поисках дорогих веселых воспоминаний, ничего бодрящего  на ум не приходило. На бумаге появилось то, что больше всего волновало его в эти минуты: «Аббация и Адриатическое море чудесны, но  Лука и Псел лучше».

Он засомневался, может ли Лука и Псел быть лучше всемирно признанных мест, которыми все восхищаются.  Послушал стук не закрытой форточки, завывание ветра, еще тщательнее укутался пледом и уже твердо решил для себя: «Может!».

Снова мысленно перенесся в имение, где прошло его лучшее время, и окончательно  понял:  Луку уже не вернешь. Ему вряд ли придется еще раз побывать на берегах Псла. Он вспомнил водяную мельницу, которая перегораживала русло реки и делала ее еще шире и полноводнее,  мощный шум воды, монотонный гул  жерновов. Представил, как шагает с удочкой по дрожащему от работы мельницы  деревянному помосту.  В его памяти на мгновение всплыли  белый от вальцовки старый мельник и его дочь, постоянно тоскующая  у окна…

Сами собой на бумагу легли слова: «Когда пойдете на мельницу, вспомните мою физиономию и на ней выражение зависти»…

Опять вспомнил веселую улыбку Натальи Михайловны и мысленно  повторил уже написанное: «Аббация и Адриатическое море чудесны, но Лука и Псел лучше».

РОЗЫГРЫШ

Антон Павлович Чехов и актер Петербургского Александринского театра Павел Матвеевич Свободин  сидели на деревянных ступенях  восточного флигеля имения Линтваревых,  который на Луке называли «терем-теремок».  Они проснулись, надели на себя первое, что попалось из одежды: черные брюки, белые рубахи и темные фетровые шляпы, то есть то, в чем отдыхали  вчера.

Часы показывали восемь, но жаркое июньское солнце уже успело высушить от росы зелень, прогреть воду. По всему было видно, что  сегодня  лучше посидеть у Псла, время от времени окунаясь в его прохладные  воды, чем выезжать из имения.

Вчера они побывали в городе на базаре. Купили кое-какие безделушки на память. Потом начали играть барина и непутевого слугу. Устроили  такой торг, что возле них собралась целая толпа. Одни смеялись, а другие и вправду верили, что барин и его непутевый слуга не могут прийти к общему согласию. В конце концов артистам пришлось тихонько исчезнуть, чтобы их не избили.

Антон Павлович и Павел Матвеевич прокручивали в своих  головах кажущийся бесконечным вчерашний день, веселый и неповторимый. Такого калейдоскопа чувств и эмоций никогда они не испытывали ни в Москве, ни в Петербурге. Только здесь, в слобожанской глубинке, с ее неповторимым колоритом, с самобытными и веселыми людьми им удалось постичь это счастье. Утомленные июньским солнцем, они  лишь к вечеру отыскались в имении.

Чехов и Свободин были исполнены желания в таком же духе провести и сегодняшний день, сделать его таким веселым и неповторимым, как вчерашний.

Из большого хозяйского дома с веером в руках вышла Наталья Михайловна, младшая из сестер  Линтваревых.  С пробором посредине темных, коротких волос. Они  были собраны сзади в хвостик. Она была одета в белую блузу и длинную черную юбку, которая к низу расходилась большим кругом, подчеркивая   тонкую талию дамы.

Она только вчера  возвратилась из Канева, где был похоронен Тарас Григорьевич Шевченко. И могила Кобзаря, и Днепр, и кручи произвели на нее неизгладимое впечатление. Ей казалось, что она поклонилась святому. И мечтала, как будет рассказывать сельским ребятишкам в организованной ею на ее средства школе о великом Кобзаре и его творчестве.

Она была полна впечатлений и высоких чувств о своей родине Украине и ее гениальном поэте, она была полна сил и радужных надежд.

Увидев мужчин,  оживилась. Кому, как не писателю и актеру, служителям искусств, поведать о своих высоких чувствах и помыслах. Быстрыми, твердыми шагами направилась в их сторону. Поздоровалась и сразу стала делиться впечатлениями, которыми была переполнена ее голова:

– Только вчера возвратилась из Канева, поклонилась нашему Кобзарю. Без преувеличения могу сказать, что это наша национальная святыня. Его  произведения вызывают у меня постоянное восхищение. Какие образы, какой язык…

Свободин  подмигнул Антону Павловичу и вставил в воодушевленную речь дамы:

– Помилуйте, что-то я  не знаю о существовании украинского языка. Есть южнорусское наречие великого и могучего  русского.

Такого поворота даже Антон Павлович от своего друга не ожидал. Вчера на базаре Свободин всех достал своими просьбами рассказать что-нибудь веселенькое  на украинском языке. А сегодня уже выходило, что его вообще не существует. Но игра уже началась,он должен принимать в ней участие.

Наталья Михайловна между тем замешкалась на мгновение. Свободин нарушил ход ее  рассуждений. Затем она собралась мыслями, продекламировала:

Садок вишневий коло хати,

Хрущі над вишнями гудуть,

Плугатарі з плугами йдуть,

Співають ідучи дівчата.

Мужчины с постными лицами выслушали отрывок.

– Уважаемый Павел Матвеевич, где вы видите здесь наречие великого и могучего? Здесь в основном  исконно украинские слова, – объяснила она гостю.

Антон Павлович тоже не преминул вступить в разговор.

– А мне нравится такая поэзия:

Люблю грозу в начале мая,

Когда весенний первый гром,

Как бы резвяся и играя,

Грохочет в небе голубом.

Какая свежесть, какая игра слов, все передает светлое весеннее настроение.

– Антон Павлович! Я бы не советовала вам сравнивать Кобзаря с поэтами не первой величины, – сказала Наталья Михайловна. – И вы, известный русский писатель, это должны понимать.

– Хоть первой, хоть второй, – возразил ей Свободин. – Хрущи и вишни и здесь нам приелись.

– Надо знать Украину, чтобы понять, насколько точно, просто и гениально изобразил поэт картинку крестьянского быта, – с восхищением произнесла дама.

– Помилуйте! Как по мне, Шевченко писал даже хуже Пушкина, – продолжил  Свободин.

– Я вам ответственно заявляю, что об Украине так, как Кобзарь, лучше никто не писал и не напишет, – уже с каким-то металлическим звоном в голосе произнесла Наталья Михайловна.

Замечания и мнения мужчин несколько охладили ее пыл. Получив такую реакцию на свои первые высокие речи, Наталья Михайловна думала поправить положение, чтобы гости  поняли, что они,  местные,  украинцы, и им есть чем гордиться.

– Где вы еще найдете такой красивый мелодичный язык. Один из самых красивых в мире. Я слушаю его, как музыку, – возвратилась она опять к разговору о языке.

– Интересно, чем вам не нравится великий и могучий? – спросил Свободин.

– Я этого не говорила, – уже совсем стушевалась Наталья Михайловна. – Я веду речь только об украинском языке.

– Помилуйте, Наталья Михайловна, на русском писали и пишут Толстой, Пушкин, ваш земляк Гоголь, Тургенев,  Антон Чехов, наконец, – Свободин театральным жестом повел рукою, указывая на Антона Павловича. 

– Я вижу, что вы не любите Украину. Ну и не любите, –  уже обиделась на мужчин не на шутку  дама.

–– Как бы не так. Моя бабушка была с нашей Харьковской губернии, я Шевченко в оригинале читаю, – сказал Антон Павлович и отодвинулся подальше от Свободина.

– Я прошу вас не примазываться к нам, – сразу поставила его на место Наталья Михайловна. – Вы нашу Украину Хохляндией называете.

– Разумеется. Я и сам хохол,  как хочу, так и называю свою Вкрайну.

Сказав это, Антон Павлович  посмотрел на оскорбленную в самых высоких чувствах  даму и подумал, что они с Павлом Матвеевичем несколько перебрали, пора остановиться.

Он хотел сказать, что они пошутили, что они любят Украину и ее язык.

Но его оборвал Свободин. Только Чехов открыл рот, как тот произнес:

– Антошка! Не беги впереди паровоза. Дай сказать барину.

Антон Павлович не знал, как остановить друга, а тот не понимал сложившейся обстановки. И продолжал раскручивать ситуацию.

Наталья Михайловна между тем начала бросать в сторону мужчин взгляды-молнии.

А это значило, что за ними может последовать гроза, что это только цветочки, а ягодки могут созреть очень быстро.

Свободин  между тем не мог никак остановиться, но Антон Павлович знал, что дальше раздувать костер нельзя. Могут быть необратимые последствия.

Теперь уже он не дал высказаться Свободину. Перебил своего друга и с расстановкой произнес:

– Наталья Михайловна! Мы по-шу-ти-ли.

Она несколько умерила свой гнев. Смотрела то на Чехова, то на Свободина, которые продолжали сидеть с постными лицами. Она уже не бросала взгляды-молнии. В ее глазах был немой вопрос: как же они, негодники, могли с ней так поступить.

Осознание ситуации, в которой она очутилась, вызвало у нее  новую вспышку гнева:

– Смеяться надо мной вздумали?! Сейчас возьму коромысло. Я вам покажу, как надо мной смеяться. Я вам  покажу причины и следствия.

– Зачем же коромысло разбивать? А воду носить тогда на чем? – спросил невинным голосом Павел Матвеевич.

Наталья Михайловна еще раз поочередно посмотрела то на Чехова, то на Свободина  и, наконец, улыбнулась и произнесла совершенно другим тоном:

– Уважаемые! Если  вы еще попытаетесь меня разыграть, то  хорошенько подумайте.  Иначе может выйти так, что в эти   каникулы Петербург и Москва  вам покажутся раем.